Именинник

Из дневника провинциального мизантропа

9 мая 1896 год / Весёленький денёк!

Не знаю, как другим, но мне всегда казалось ужасно странным, как эти люди, из года в год, настойчиво и радостно принимают все меры к тому, чтобы любимому человеку отравить целый день его жизни. И как это не удивительно, всё делается с целью доставить избранной жертве удовольствие и радость.

Я говорю о сегодняшнем праздновании моих именин. Вообще, именинный день мне памятен ещё с детства. Как теперь помню, с утра уже меня наряжали в новый, непременно новый и непременно узкий, костюмчик, который обладал удивительным свойством лишать своего владельца употребления рук, ног, шеи.
Но этого мало: я ещё обязывался усиленно заботиться о чистоте костюмчика и его целостности; должен был ни растрёпывать волосы, ни бежать к реке или в лес, ни играть в чехарду с мальчиками‑сверстниками, ни пачкать руки, ни скакать, ни кричать, ни лазить по деревьям, одним словом — обязан был вести себя "прилично", как говорила мама.
— Ты сегодня, Коля, именинник, тебе пошёл уже девятый год. Скоро гости придут, и надо, чтобы ты был "приличным", понимаешь? Ну, покажи, как ты будешь кланяться гостям…
Меня уже тогда интересовал вопрос: почему бы им не выбрать другого дня, когда я должен быть приличен? Почему это должно быть именно тогда, когда так хорошо светит весеннее солнце, так хорошо в лесу, на реке, и так противно в комнатах, с чужими людьми и с вечно устремлёнными на тебя двумя парами беспокойных глаз мамы и тёти Лизы?
Разве нельзя этот "день приличий" перенести на дождливую осень?

Странно: много лет прошло с тех пор и многое переменилось для меня, но какое‑то неприязненное чувство к этому дню осталось во всей своей неприкосновенности.
Не оттого ли, может быть, что я люблю покой, постоянно работаю у себя в кабинете, редко выхожу к гостям жены (мои гости такие же домоседы, как и я), а тут, как виновник торжества, я ведь должен…
Впрочем, судите сами.

Прелюдия к "торжеству" началась ещё вчера вечером. Я дочитывал новую книжку Роменса, делая на полях отметки карандашом, чтобы вскоре отделать под орех этого смелого английского энтомолога, признающего у муравьёв любовь к отечеству и отрицающего у них ум.
Жена только что вернулась из гостей и зашла ко мне в кабинет.
— Ты, кажется, и забыл, что завтра твои именины и день рождения?
На меня как будто опрокинули ушат холодной воды. Я действительно упустил из виду это страшное обстоятельство.
— Сегодня я была у Колинковых, кстати заехала к Семёновым. Представь, это по секрету сообщила мне Клавдия Евграфовна, все они хотят завтра приехать к нам как будто невзначай и провести вечерок… с тобой.
— За что?!
— Какой глупый вопрос! Поздравить тебя лично.
— Да что я им дурного сделал? Нельзя ли хоть до зимы отложить?
— Фу! С тобой тяжело говорить. Ты начитаешься всяких глупостей, а потом простых вещей не понимаешь. Люди "невзначай" приедут… вечерком… ведь мы их не приглашаем официально. Как же откладывать, сам подумай.
Делаю попытку пойти с женою на компромисс и развиваю мысль, что, мол, отчего бы и не праздновать именины, только нельзя ли как‑нибудь так устроить, чтобы я мог на это время съездить за город, на рыбную ловлю, или…
— Ты с ума сошёл! — перебила жена. — Именинник и уехал из дому! Что скажут, подумай? Нет, уж ты, пожалуйста, не юродствуй, а будь как все люди. Да, вот ещё: надо будет детям купить новые башмачки, — неловко выйти к гостям в старых. Ну, там ещё что‑нибудь… пожалуй, рублей на десять всего наберётся, пусть на пятнадцать, наконец… Да прикупить надо будет вина, закусок — всего ещё рублей на восемнадцать будет…
Я вспоминаю изречение Кузьмы Пруткова: "Неизбежного избежать нельзя", покоряюсь и со вздохом подаю деньги жене.
Жена ушла. В доме поднялась страшная суматоха: везде мыли, чистили, прибирали, стучали, кричали.

Утром, едва я уселся одеться и отворить дверь своего кабинета, ко мне явился целый неприятельский корпус в боевом порядке: тётя Лиза, в качестве боевого генерала, украшенная новой заколкой; потом армия — Коля, Стёпа, Сима и Маша; наконец, интендантство — в лице няни Агафьи, держащей поднос с чем‑то съестным.
Мне очень хотелось умыться, но дети по очереди начали читать такие трогательные и такие длинные стихи, что у меня явилось смутное опасение, хватит ли времени сегодня на умыванье.
Стихи, ежегодный плод нежной фантазии тёти Лизы, если и не отличались высокой поэзией, то всё‑таки могли умилить душу всякого любящего родителя.
Здесь были: "Единый наш Создатель", которого удачно рифмовал, самым невероятным образом попавший сюда — "заседатель"; были: "чертоги светлых дней" с прелестной рифмой — "и наше поздравление себе ты в душу влей".
Не могу скрыть, однако, что почти всякое возвышенное стихотворение оканчивалось довольно прозаически: "…и ты на лакомства нам дай" или "…мы знаем, добро нам грядёт".
И откуда у детей, у моих детей, такие практические мысли?
Пришлось детишкам на лакомства высыпать всё серебро, которое только было, а было, как ни как, рубля три‑четыре.
— Позвольте, барин, проздравить: "Дай Господи и Царица Небесная и все угодники…"
Няня Агафья подносит жирный, толстый торт с "выкрутасами и ангелом".
Тронут вниманием — 3 рубля.
Кажется, всё? Могу идти умыться.
Нет. Тётя Лиза, выждав отбытия армии с интендантством, стремительно бросается на меня, целует, и, в конец испортив мою новую крахмальную рубаху, повязывает тёплый шарф собственной работы мне на шею.
— Поздравляю тебя, милый мой, носи на здоровье и никогда не снимай! Два месяца вязала!
С детства никогда я не носил шарфов и боюсь их, как вообще всякой простуды, а теперь извольте‑ка: никогда не снимай!
Изображаю всё‑таки радость, щупаю шарф и мысленно определяю, достаточно ли он крепок для того, чтобы, в случае надобности, на нём мог повеситься человек моей приблизительно комплекции.
С влажными от восторга глазами, тётя Лиза убегает, не слушая моей благодарности.
Ну теперь я уже могу умыться!
— А там вас, барин, полицейский давно дожидается; на пост, говорит, через вашего барина опоздал, — докладывает горничная Глаша.
— Полицейский? Что ему нужно?
— Не могу знать. И ещё какой‑то человек: тот с утра сидит, и чай уже пил. Беспременно, сказывает, в лицо надо видеть.
Велел позвать.
— Что нужно?
— Так что, значит, я здешний постовой городовой, проздравить со священными именинами вашего выскородия и примерно пожелать…
Догадываюсь и даю 1 рубль.
Другой визитёр оказывается ночным сторожем — тоже 1 рубль.

За чаем у всех глупо‑радостные физиономии. Хочу заметить, что мне сегодня не дают ни сухарей, ни сливок, но тётя Лиза обязательно угадывает мою мысль и заявляет, что все сливки и сухари предназначены сегодня для кофе. "Не хочешь ли лимона?"
Жена, в конце чая, мило одетая и весёлая, торжественно выходит из спальни и, обнимая меня, указывает на детей.
— Вот тебе мои прежние подарки, новых, верно, не хочешь?
Я целую руки жены, прихожу в восторг от её остроумия, и в тайнике моей души признаюсь, что она угадала мою мысль.
Примиряюсь с отсутствием сливок и веду настоящий именинный разговор. Чай проходит очень весело, если не считать некоторого, не высказанного, впрочем, мною огорчения по поводу того, что мои испорченные зубы приобрели от лимона на весь день оскомину.
Всё‑таки я лукаво воспользовался своим положением именинника и, прямо от чаю, удалился к себе в кабинет, попросив не мешать мне окончить одну маленькую работу.
Фу!

Было уже 11 часов утра.
Я уселся поспокойнее и с наслаждением принялся за Роменса. Ведь гости приедут не сейчас, а вечером.
Прошло ровно двадцать минут.
— Пожалуйте, барин, к вам кто‑то пришёл.
Выхожу: горничная от Колинковых со сладким тортом и таким же сладким поздравлением. Один рубль.
Ещё торт от Семёновых. Один рубль.
Кажется, ещё? Ну нет‑с, идите к барыне — с меня довольно. Бегу и запираюсь у себя.
И что это за обычай у нас в провинции? Не желают ли "они" моей преждевременной смерти? Но тогда было бы вполне достаточно и одного такого торта, чтобы отправить на тот свет не только меня, страдающего катаром желудка, а человек пять носильщиков.
Звонок. В передней возня, шум. Приехали с молитвой.
Спешу в наполненную ладаном залу, где наш приходской батюшка с псаломщиком воссылают молитвы престолу Всевышнего о здравии раба Николая.
Весь дом, вся прислуга собрались в ту же залу и усердно молятся. Из отдалённых комнат доносится лай и визг; это жаркая схватка горничной с двумя собачками жены, которые горят желанием пробраться в залу.
Я тронут вниманием батюшки и псаломщика, благодарю их, а жена просит закусить. Батюшка отказывается, ссылаясь на неотложность быть с молитвой ещё в нескольких местах. Симпатичный человек наш батюшка!

Провожаю батюшку в переднюю и в дверях сталкиваюсь с двумя частными посетителями нашего дома или, вернее, гостиной моей жены: Иван Петрович, длинный, как жердь, с бесконечной шеей и высочайшими воротничками, и Семён Семёнович, толстый, приземистый, потный, напоминающий фигуру Фальстафа¹. Оба сияют, радостны, веселы, смеются.
— А‑а! Подать сюда именинника. Дайте его поздравить от чистого сердца…
— Подать сюда Тяпкина‑Ляпкина!
Меня душат в радостных объятиях, целуют, причём в этих усиленных сжиманиях и поцелуях я втайне вижу явное покушение на целостность моих рёбер.
Чему они радуются, наконец?!
Что мне пошёл 51‑й год и, следовательно, я всё‑таки на год ближе к могиле?
Но ведь я же не оставлю им наследства!..
Весь искомканный дружескими объятиями, я любезно прошу дорогих гостей в столовую.
— Как же, как же, мы нарочно пораньше, чтобы как раз в адмиральский час… именинный пирог…
Иван Петрович и Семён Семёнович нежно хватают меня под руки и влекут в столовую.
Жена в восторге: пирог, начинённый всем, кроме того, что мне разрешил есть доктор, удался на славу. Весёлые сослуживцы прочно "насели" на водку и пирог.
Я грустно ковыряю вилкой, выуживая из пирога хоть что‑нибудь подходящее: ничего, если не считать какого‑то как будто птичьего пупка.
Ещё гость: Марина Семёновна с двумя "херувимчиками", как она называет своих Додо и Тото.
Ещё звонок. Господи, да ведь "они" же хотели вечером заехать?!
А жена и тётя Лиза сияют от удовольствия: "Пусть‑ка попробуют пирог или холодник из языков — едали ли такую прелесть".
Меня опять обнимают, треплют, желают чего‑то. Разговор делается общим, живым. Все хохочут, кричат.

Я пользуюсь удобным моментом и незаметно удираю к себе в кабинет. Увы, ненадолго. Через четверть часа ко мне врываются добрые приятели: "А! Именинник сюда забрался? Нет‑с! Идём за ваше здоровье пить. Берите его, вот так!"
Меня опять влекут в столовую. Гостей ещё прибавилось, прибавилась и радость на лицах жены и тёти Лизы.
Так как, по моим соображениям, этому завтраку‑обеду не предвиделось конца, то я, чувствуя непреодолимое влечение к обычному послеобеденному отдыху, ещё раз осторожно направил лыжи в кабинет. Увы! В ту же минуту раздался голос жены:
— Глаша, отнеси ликёры и сигары в кабинет.
Мужчины отправились за мной в кабинет. В сладкой истоме после сытного обеда и обильных возлияний, с большим комфортом разместились мои дорогие гости на широком турецком диване и креслах. Они подложили себе несколько турецких подушек и придвинули к дивану столики с ликёрами и кофе. Мне оставалось довольствоваться скромным венским стулом у окна.
Пошли разговоры не без пикантностей, а затем такие скоромные анекдоты, что я с ужасом стал посматривать на дверь: не слышно ли их в других комнатах.

Вошёл к нам и Андрей Александрович, милейший и симпатичный юноша, много читавший и работавший теперь над самообразованием. Я любил иногда вечерком побеседовать с ним. Один у него только и был недостаток: когда ему случалось выпить достаточное количество алкогольных смесей, он выбирал кого‑нибудь из присутствующих, брал его за пуговицу, тащил куда‑нибудь в угол и начинал говорить о химии.
Собственно говоря, химия предмет интересный, но…
Как нарочно, сегодня, по каким‑то соображениям, он в свои жертвы наметил меня.
Придвинув ко мне стул вплотную, он взял меня за пуговицу и, зорко впившись глазами, начал:
— Ну вот, вы говорите, что коэффициент воды должен быть выше коэффициента гелия, — но почему вы так думаете? Вот в чём штука!
Я хотел протестовать и засвидетельствовать, что я сегодня не успел ещё и подумать о каких‑либо коэффициентах. Но он, к моему огорчению, не дал мне раскрыть рта, потянул за пуговицу и сам ответил:
— Конечно, вы скажете: потому что, как известно, коэффициент гелия ещё не определён, мы о нём только догадываемся. Наконец, рассмотрим, что такое коэффициент в химии? А? Я вас спрашиваю, что такое коэффициент?! Вот в чём штука.
С моей стороны появляется слабая попытка пошевелить губами, а со стороны собеседника сильное притягивание пуговицы.
— Ну конечно, вам известно, что коэффициентом называется в химии…
Поехал Андрей Александрович на своём любимом коньке!
Вследствие усталости и страшного желания по привычке отдохнуть, я ничего не понимаю и из любезности только таращу глаза на моего собеседника.
— Теперь посмотрим, что такое CHO₂ или SH₂? — воодушевляется Андрей Александрович.
Я бросаю беспомощный взгляд на остальных гостей, беззаботно развалившихся на диване, смеющихся и попивающих ликёр. Заметив с моей стороны маленькое невнимание, Андрей Александрович придвигает меня за пуговицу к себе ближе.
— Хорошо, бросим на время CHO₂, возьмём формулу такую: CHO₄? Что из этого выйдет? Вот в чём штука!
Я начинаю чувствовать себя загипнотизированным, иду по течению и напоминаю фарфорового китайца, методично качаю головой. В то же время у меня проносится мысль: за что "они" отравляют мне сегодня день?
Призываю небо в свидетели: каждому из них, по мере сил и возможности, я сделал только добро. Одному дал место, другому выхлопотал хорошую прибавку к жалованию, третьему отсоветовал жениться, за четвёртого ездил хлопотать, когда его присудили к двум месяцам ареста за не вполне почтительное отношение к тёще, пятому я помог…
Тра‑ах!
Я очнулся. Пуговица моя не выдержала наконец какого‑то неопровержимого доказательства увлёкшегося Андрея Александровича. Он уже размахивал ею у меня над головой и требовал категорического ответа:
— Вы говорите "металлоид"? Согласен. Но почему металлоид, а не газ? Вот в чём штука! Возьмите первую формулу ZNPK, — что из этого выйдет?
Я с ужасом замечаю, что он внимательно всматривается в мой сюртук, очевидно разыскивая новую пуговицу.
Но на выручку является Глаша.
— Барыня просят к чаю.
— Сейчас, — кричит Андрей Александрович, — мы ещё посидим. Формула CHO₂…
Ну нет‑с, довольно…
Ловким вольтом я ускользаю из‑под поднятой руки химика и, стараясь разыграть роль хозяина, прошу всех, непременно всех в столовую.

Столовая ярко освещена. Жена и тётя Лиза, по‑прежнему сияющие, предлагают гостям чай и торты.
Я отгоняю от себя недостойную мысль, не отомстят ли несъедобные торты моим мучителям — и в шуме смеха и разговоров, как вор, опять крадусь в кабинет.
Слава богу, никого! Фу! Ложусь на турецкий диван и сладко протягиваю усталые члены.
— Барин, пожалуйте отсюда, здесь в карты играть будут, столы надо расставлять.
Отправляюсь в зал. Здесь, пользуясь отсутствием старших, пьющих чай в столовой, душ десять детей — "херувимчиков" играют в какую‑то своеобразную игру: они выстраиваются у стены, потом сломя голову бегут к противоположной стене, сопровождаемые неустанным лаем собачонок, затем всей гурьбой наваливаются на рояль и изо всех сил колотят по клавишам своими крохотными кулачками. Выходит нечто поистине вагнеровское. Затем опять начинают сначала. Довольно оживлённая и шумная картина.
В другое время, конечно, при первом моём появлении, все эти "херувимчики" улепетнули бы в свою детскую, но теперь — они хорошо знают, что сегодня день моего рождения…
Господи! Жестокость — в таком нежном возрасте!
Направляюсь в спальню — занята: здесь оправляются две дамы. Ретируюсь назад.

— А! Вы где это пропадали? — раздаётся голос Петра Ивановича. — Не будем терять золотого времени, дорогой именинник, предлагайте скорее карты. Дамы будут в мушку², а мы — в винт².
Мы уходим в кабинет. Как я ни уверяю дорогих гостей, что я играю плохо, что налицо и без меня есть четверо винтеров и что мне, как хозяину, неловко будет играть — всё разбивается о неопровержимый аргумент: нет, если вы, именинник, не хотите с нами играть, так уж и мы не будем.
Изумительно логический вывод!
Покоряюсь. Садимся впятером с выходящим.
Дамы и часть молодёжи устроились в мушку в гостиной. Дети водворены в детскую. Две‑три барышни, мой сослуживец Апельсинкин, поклонник женской красоты, Андрей Александрович и ещё два юноши с взъерошенными волосами и музыкальными наклонностями, расположились в зале.
Сначала винт наш шёл довольно ровно и спокойно. Меня мой партнёр, желчный и болезненный Григорий Семёнович, упрекнул всего раза два, и то очень тонко, в "абсолютном непонимании игры" и один раз высказал отвлечённую и справедливую мысль о существовании на свете самонадеянных людей, которым от Бога дан талант прекрасно играть в бабки³, а они, в уверенности, что это всё равно, играют в карты.
Во всяком случае один роббер⁴ кончился очень мило. Мы пересели и взялись за второй.
В это время добрейшей тёте Лизе пришла в голову остроумная мысль доставить гостям, не играющим в карты, хотя и неожиданное, но высокое и редкое наслаждение. С этой целью она начала шептаться с взъерошенным юношей. Я всегда говорил, что шептание между девушкой, хотя бы и пожилой, и юношей — к добру не приводит. Так и вышло.
В ту минуту как мы разыграли малый шлем в трефах, из соседней комнаты внезапно раздался грохот рояля и вопль какого‑то неизвестного мне животного, с которого, по меньшей мере, живьём сдирали шкуру. Мы невольно бросились в зал.
Слава богу! Никакого животного не было. Это взъерошенный юноша, топая в такт ногою, играл один из своих любимых скрипичных концертов. Барышня ему энергично аккомпанировала, две собачки жены, подняв мордочки, подвывали неестественными басами, а тётя Лиза, со счастливой улыбкой, победоносно смотрела на всех нас своими добрыми, лучистыми глазами.
Концерт как‑то неожиданно кончился, лучше сказать — прервался. Барышня добросовестно доиграла свои ноты и уже сложила ручки, а воодушевившийся юноша продолжал играть соло ещё минуты две.
Боже мой, какая мощь в руках у этого юноши! Какие страшные звуки извлекает он из такого нежного инструмента! Он как‑то сразу перенёс слушателей в ливийскую пустыню, к тиграм и шакалам, потом вызвал представление об аде и ярко изобразил муки грешников и вопли истязуемых, потом… мне казалось, что даже собачонки были как будто у места.
И вдруг, взяв заключительный аккорд, он остановился и совершенно спокойно обратился к барышне:
— А вы, Агнесса Ильинична, на восемь тактов поторопились, а? Вам надо было за мной следить. Это вещица прехорошенькая: "Нежные грёзы девушки".
— Позвольте же, — протестовала барышня, — ведь вы сами отстали! Я всё время отбивала такт.
— А может быть… так в таком случае… знаете что? Давайте сначала всё пройдём. Начинайте! Страница 8‑я: "Нежные грёзы".

Мы поспешили в кабинет. Странно: всем игрокам сразу показалось, что в кабинете ужасно сквозит.
Мы заперли дверь в переднюю — сквозит. Мы заперли дверь из передней в залу — сквозит. Третьей двери не было уже.
А из залы слышатся адские вопли. Партнёры начинают волноваться, вследствие чего игра принимает несколько острый характер.
— Убить мою отыгранную даму‑с — это, милостивый государь, всё равно, что вытащить у меня из кармана часы!
— Я с вами играть больше не стану‑с…
Мне, как хозяину, надо быть миротворцем, и я делаю в этом направлении попытку:
— Да будет вам, господа, стоит ли…
— Помилуйте, я ему говорю бубны, он мне три черви, я кричу четыре бубны…
— Извините, вы сами назначили черви… Я ясно…
— И не думал! У меня одна семёрка червей…
— Да ведь я же сам слышал, как вы сказали черви…
— Ничего подобного! Вы сами не расслышали…
— Да чёрт его услышит, когда над ухом стая собак воет!
— Всего две собачки и одна скрипка, — скромно замечаю я ввиду пристрастного обвинения любимых собачек моей жены.
— Всё равно. Одна такая скрипка стоит, милостивый государь, дюжины бешеных собачек‑с. Да‑с!
Кое‑как успокаиваю моих дорогих партнёров и водворяю, хоть и ненадолго, мир.

Через десять минут опять схватка, но в ней кругом виноват я. Кроме воя в зале, я ничего не слышу, ничего не понимаю, не могу сосредоточиться и делаю небольшие, ведущие, однако, к большим результатам, ошибки.
Мне явственно слышится, как мой партнёр "с места" назначает пять пик. У меня король сам‑друг пик, и я назначаю малый шлем в пиках.
Все изумлённо пасуют.
Результат: мы без семи и с моим партнёром чуть не делается удар. Он говорить уже не может, дико вращает глазами и совершенно неестественно шипит.
— Где моя шляпа?! — наконец говорит он. — Вот мой проигрыш, сдачу завтра пришлёте!
Он встал и, несмотря на все наши убеждения, молча, ни с кем не простясь, ушёл.
Да! В один роббер я навсегда лишился доброго знакомого и проиграл 17 рублей 50 копеек. И кто в этом виноват?! "Нежные грёзы девушки!" Из‑за них и только из‑за них я не расслышал, что пики назначил не мой партнёр, а один из наших противников!
Игра после этого, конечно, расстроилась. По счастью, и дамы наши окончили свою мушку.

Все собрались в зал. Юноша‑скрипач только что доиграл заключительную "симфонию № 14" и самодовольно оглядывал аплодирующих ему слушателей.
Вскоре другой взъерошенный юноша, учитель и наш известный декламатор, был настолько мил, что сдался на усиленные просьбы дам и согласился продекламировать "только одно" из стихотворений Фета.
Все притаили дыхание.
— Как бы собачек куда‑нибудь, — заметил декламатор.
Неугомонных собачек поспешили удалить из залы, хотя и не без больших хлопот.
Предусмотрительный юноша!
Когда всё успокоилось, юноша отошёл от нас в дальний угол, быстро взбил себе длинные кудрявые волосы, запустил в них одну руку, на цыпочках сделал два шага вперёд и сладостным шёпотом начал:
"Шёпот… (молчание: юноша вдохновенно оглядывает публику) робкое дыханье… трели соловья… (рука подымается над головой и трепещет пальцами, изображая трель) серебро и колыханье… сонно‑о‑го ру‑у‑чья… (юноша закрывает глаза, протягивает руки вперёд и в дремотной истоме едва произносит слова)".
Это было очень мило, но когда декламатор, с горящими глазами, сделал отчаянно‑страстную физиономию, стиснул зубы и, ломая руки, бросился вперёд с громким стоном: "И лобзания, и слёзы, и заря, заря!" — то эффект получился необычный и сильный.
Две барышни быстро придвинулись к своим мамашам, мамаши насторожились, а добрая тётя Лиза втихомолку утирала непрошенные слёзы.
Только через минуту, когда декламатор опять принял свой человеческий образ, раздался взрыв аплодисментов.
К сожалению, несмотря на все просьбы, юноша не захотел осчастливить нас ещё дальнейшей декламацией.
Кстати жена догадалась попросить гостей к ужину.

Мне, как виновнику торжества и хозяину, выпало на долю председательское место: уйти в кабинет уже не было никакой возможности.
Что бы, однако, я мог съесть, без явного оскорбления предписания врача?
Как на подбор, всё было именно мне, больному катаром, "запрещённое": жирный пирог с визигой⁵ и осетриной, гусь с яблоками, сосиски с капустой, утки в соусе, маринады, анчоусы, сыры и эти несъедобные торты. Пришлось ограничиться булкой и рюмкой портвейна.
По счастью, гости себя не забывали и, к великой радости жены и тёти Лизы, ели и пили очень основательно.
Под конец юноша‑скрипач расчувствовался до того, что сам предложил сыграть после ужина ещё один замечательный "концерт Лайбаха", а добрейший Андрей Александрович стал разыскивать подходящего слушателя для химических разговоров.
Последнее обстоятельство представляло для меня столько опасности, что я, не ожидая позволения жены и дам, поднял свою рюмку портвейна и пожелал здоровья дорогим гостям.
Я, впрочем, не предвидел последствий.
Выпили и прокричали такое "ура", что тётя Лиза опрометью бросилась в детскую узнать, не перепугались ли сонные дети. Слава богу, один только начал плакать, но и тот сейчас же утих.
Последовал тост "за именинника".
Ещё тост за жену. Господи!
Дети, судя по их крику, проснулись все. Няня испуганно выглянула из детской. Жена и тётя Лиза снова бросились туда.
Дорогие гости не унимаются. Новый тост за дам!
За тётю Лизу!
Наконец, в два часа ночи и гости устали. Все вместе вышли в залу, жали нам руки и прощались.
Прекрасный местный обычай не сидеть после ужина и дать отдых хозяевам!
Мнение это, громко мною не высказанное, не разделял, однако, юноша‑скрипач, подражавший в манерах декламатору и взбивший себе волосы после ужина до последней возможности: он предложил сыграть ещё несколько крайне мелодичных концертов. К сожалению, его не поддержали, и он вложил своё орудие в ножны, то есть в ящик.
Пошли опять рукопожатия. "До свидания", "Нас не забывайте" и так далее.
В передней столпились все сразу. Опять прощание и, наконец, весело смеясь, очевидно, довольные, гости ушли.
Фу!

Когда, окончательно истерзанный, искомканный, голодный, с одурью в голове, я облегчённо вздохнул, укладываясь на диван, среди забытых недопитых рюмок и папиросных окурков — через дверь я услышал радостные голоса жены и тёти Лизы:
— Ах, милочка, как я рада! Давно так не было весело. Уж наверно все остались довольны.
— И не говори, Лиза, очень‑очень удачно именины отпраздновали. У других и половины такого оживления не бывает. А ужин прямо‑таки на славу вышел: всё вкусно и хорошо. Гости в восторге…

* * *

Гм!.. Это всё хорошо, даже очень хорошо. Но разберите по совести: что, собственно, дурного сделал я этим добрым людям?!

Автор: Бор. Стор.
Из журнала "Нива" за 1896 год, № 16

¹ Сэр Джон Фальстаф — центральный и комичный персонаж нескольких пьес Уильяма Шекспира, добродушный толстяк, любитель обильного застолья и прочих "земных удовольствий".
² Мушка, Винт — карточные игры, очень популярные в дореволюционной России.
³ Игра в бабки — древняя народная игра, распространённая в разные времена у разных народов, считается, что от неё произошли современные игральные кости.
⁴ Роббер — законченный круг игры, состоящий из нескольких партий подряд, после которого производят итоговый подсчёт в некоторых карточных играх.
⁵ Визига — спинной хрящ (хорда) крупных осетровых рыб, в старину использовался для начинки пирогов, кулебяки, расстегаев и т. д.

Себек